Ехал на троллейбусе по Невскому проспекту; встретилась удивительно приветливая женщина-контролер. Пока шел от остановки, было время подумать.

Нас окружает огромное число людей, которых мы не замечаем. Это не близкие друзья, не знакомые, с которыми мы время от времени общаемся, не сотрудники и не родственники. Контролер в автобусе, продавщица в магазине, аптекарь, сотрудник паспортного стола... Их очень много, этих людей, и мы встречаем их каждый день. Все, на что мы готовы в общении с ними – пробурчать «спасибо» за оказанную услугу. Мы часто воспринимаем их не совсем как людей, а как обслуживающих нас роботов.

Так же дело обстоит и с другой стороны. В 1989-1991 годах я работал архивариусом в одном ведомственном архиве. Искать информацию, держать в руках личные дела знаменитых людей, ездить в командировки в поисках материалов – все это было интересно и напоминало какой-то детектив.

Однако была другая часть работы, которая меня выматывала. В это время, на исходе перестройки, очень многие выезжали за границу. Ведомственные архивы были перегружены запросами на выдачу соответствующих справок об учебе и работе. Поэтому значительное время приходилось тратить на прием посетителей. Прием был моим кошмаром. Десятки людей в день, сотни в месяц, тысячи в год. Уже к середине рабочего дня накатывало ощущение опустошенности. Лица сливались. Все, что я мог – механически бросить в ответ на «спасибо» свое «пожалуйста». Если бы я попытался войти в положение каждого посетителя, прислушаться к его обстоятельствам, я не смог бы работать, не хватило бы сил. И когда позднее я попал на завод, к станку, испытал значительное облегчение.

Поэтому я понимаю, как все это может выглядеть «оттуда». Не только люди, о которых я говорю, «недочеловеки» для нас, но и мы для них. Мы тоже не совсем люди, а клиенты. Если пытаться общаться с каждым клиентом не поверхностно, а как с полноценным человеком, работа остановится.

Но я слышал, что можно попробовать принести крупицу радости даже в такое общение. Нет нужды натягивать дежурную улыбку. Нужно только продлить момент, тот самый, когда мы говорим «спасибо» - «пожалуйста», - просто посмотреть чуть дольше обычного друг другу в глаза. Это все равно, что сказать: «Я совсем не знаю тебя, но я вижу, что ты такой же человек, а не бездушный механизм. В эту минуту моя душа соприкасается с твоей – ни с кем другим в мире, но с тобой». Так мы можем избавиться от недочеловечества продавца, врача, чиновника, и одновременно от своего собственного недочеловечества.

Это несложно, и этого может быть достаточно.

Ваша редакция - 2008

talica

th_crucis

frauredakteurin

     Тут снова появляется Тьяден. Он все так же взбудоражен и сразу же вновь включается в разговор: теперь его интересует, отчего вообще возникают войны.
     -  Чаще  всего  от   того,  что  одна  страна  наносит   другой  тяжкое оскорбление, - отвечает Альберт довольно самоуверенным тоном.
     Но Тьяден прикидывается простачком:
     - Страна? Ничего не понимаю. Ведь не может же гора в Германии оскорбить гору во Франции. Или, скажем, река, или лес, или пшеничное поле.
     - Ты  в самом деле такой олух или только притворяешься? - ворчит Кропп. - Я же не то хотел сказать. Один народ наносит оскорбление другому…
     -  Тогда  мне здесь  делать нечего, - отвечает Тьяден, - меня никто  не оскорблял.
     - Поди  объясни что-нибудь такому  дурню, как ты, - раздраженно говорит Альберт, - тут ведь дело не в тебе и не в твоей деревне.
     -  А раз так, значит мне сам бог велел вертаться до дому, -  настаивает Тьяден, и все смеются.
     -  Эх  ты, Тьяден,  народ тут надо  понимать как  нечто  целое, то есть государство! - восклицает Мюллер.
     -  Государство,  государство! - Хитро  сощурившись, Тьяден прищелкивает пальцами.  -  Полевая  жандармерия,  полиция,  налоги - вот что  такое  ваше государство. Если ты про это толкуешь, благодарю покорно!
     - Вот это верно, Тьяден, - говорит Кат, - наконецто ты говоришь дельные вещи. Государство и родина - это и в самом деле далеко не одно и то же.
( Read more... )

Неудача современного оппозиционного движения в России - русский романтизм. Я полагаю, что дело именно в этом - совсем не в оболванивании масс, не в стремлении защитить достижения, не в отношении к социально-экономическому и политическому курсу правящей партии. Романтика требует альтруизма, жертвенности - от себя и от других. Именно романтика, а не трезвый расчет, приводит к духовному подъему (и к фанатизму). Но какая может быть романтика в том, чтобы “жить не хуже соседей”? Ведь это почти симптом духовного застоя - мечты о “стенке”, люстре и сервизе. И другая сторона оппозиции ничуть не интереснее - абсолютная беззубость, вплоть до рассуждений о том, насколько сходны идеалы коммунизма и христианства. Получается, что кроме немногочисленных откровенных националистов об удовлетворении романтических чувств в России никто не беспокоится.

Поэтому никакой реальной угрозы существующей власти нынешняя оппозиция не представляет. Люди желают самоотверженно любить, и им только подсказали, кого именно и когда можно полюбить. Личные качества объекта народной любви не при чем: любовь может сделаться только сильнее, если ее объект ущербен, если он даже последний негодяй - ведь тогда в любви еще больше подвига. От такого объекта вообще ничего не требуется, кроме существования. Тогда можно ожидать безоговорочного  послушания и восхищения, вплоть до желания умереть за вождя. Насилие будет восприниматься как справедливое наказание, в крайнем случае - как вынужденная жертва, ведь любой романтик знает, что великая любовь требует великих жертв. В общем, от любви политикой не вылечить. Романтическая увлеченность присуща любому народу, но наш русский романтизм, кажется, непобедим.

Практически любые деяния постсоветских властителей в России, на Украине, в Грузии можно охарактеризовать словами, сказанными в свое время (Би-би-си, 1979 г.) Андреем Синявским о Солженицыне:

“Солженицын преодолел марксистскую идеологию, но у него сохранился советский образ мышления”.

Очень актуально. Только фамилии изменить.

_______________

А. Аверченко. Из рассказа “Чертово колесо”

Но самое замечательное, самое одуряюще схожее – это «Чертово колесо»!

Вот вам февральская революция – начало ее, когда колесо еще не закрутилось… Посредине его, в самом центре, стоит самый замечательный «дурак» современности – Александр Керенский, и кричит он зычным митинговым голосом:

– Пожалуйте, товарищи! Делайте игру. Сейчас закрутим. Милюков! Садись, не бойся. Тут весело.

– Чем же весело?

– Ощущение веселое… А вот как закружит, да как начнет всех швырять к барьеру… Впрочем, ты садись в самый центр, около меня, – тогда удержишься… И ты, Гучков, садись – не бойся… Славно закрутим… Ну все сели? Давай ход! Поехала!

Поехала.